Кириллова ЗБоевой путь Кирилловой Зинаиды Александровны.

 

       "Я, Кириллова Зинаида Александровна, родилась 12 февраля 1926 года.

       Мы жили в небольшом районном центре Воронцово Ленинградской области. Отец работал в райкоме партии, мать была домохозяйкой. Брат Сашка учился в седьмом классе, я — в шестом.

       Воронцово — это граница с Прибалтикой, и в первый же месяц немцы оказались здесь. Но в последний момент всё же успели посадить семьи на телеги, в узлы набросать то, что можно было на этих телегах увезти. Отец остался.

       Мы успели отъехать всего километров двадцать, до деревни Горшихино, где жила бабушка. В доме к тому времени все, кроме стен, было растащено.

       Немцы появились в селе на мотоциклах, с автоматами. Меня разбудил среди ночи фашист с пистолетом и стал расспрашивать, где брат и отец.

       Сашку поймали ночью на улице. Немцы схватили его и завели в дом старосты. Узнать, где находится отец, не помогли даже иголки, что втыкали мальчишке под ногти. Его отпустили, потому что он им пока был нужен живым. Брат в тот же день ушел к партизанам. Мы остались втроем — я, мама и бабушка.

       В один из таких дней мать, бабушку и меня вывели в огород. Вокруг дома расставили пулеметы, дом подожгли. Были уверены, что отец там и скоро выбежит, но отца не было. Нас повезли в село Морозы, где стоял немецкий гарнизон. Меня не били, вежливо расспрашивали в комнате, где на скамейке были разложены орудия и приспособления для пыток. Даже разрешили свидание с полуживой матерью.

       - Привыкай к мысли, что меня нет, живой я отсюда не выйду, — сказала мама на прощанье. Мать и еще учительницу и мужчину расстреляли 3 декабря, меня и бабушку отпустили под надзор полицаев, мы были теперь последней приманкой для отца — партизанского командира Кириллова Александра Кирилловича.

       Я поселилась у сестры матери — тетки Евдокии, бездомная теперь бабушка всю войну мыкалась по родне и соседям.

       Когда полицаи в очередной раз обшаривали подворье среди ночи, тетка Евдокия приглашала их к себе, чтобы угостить самогонкой. И одной ей ведомыми тропками мчалась тетка через лес в соседнее село, чтобы предупредить партизан, что нагрянули гости. Обратно неслась с огромной бутылью, хотя самогонка имелась и своя, и по ее виду нельзя было сказать, что она только что пробежала с километр. Она почти всю войну была связной у партизан. Тетка Евдокия вскорости, поняв, что полицаи в покое меня не оставят, отвела в то село, где у партизан был центр и откуда меня забрали в отряд. Поначалу меня планировали отправить на Большую землю. Но в самолетах с медикаментами, оружием и одеждой, каждый раз не доставалось места — раненых с каждым разом становилось все больше. И мыкалась я наравне с взрослыми мужиками по лесам, ночевала на снегу, утопала в болоте, с боями пробираясь в безопасные места.

       В начале 43-го с отцом и братом я попала в межрайонный подпольный партийный центр,  возглавляемый В.В. Павловым, товарищем отца.

       Здесь началась работа и для меня — печатала партизанскую газету «Народный мститель», боевые листки и разносила по деревням и хуторам, где безопаснее было появляться девчонке, а не взрослому.

       Весной, как только растаял снег, фашисты крупными силами повели наступление на районы действия партизан. Жгли деревни, и по пожарам было видно, как сжимается вокруг нас кольцо. Бои почти не прекращались. Днем стрельба, ночью марш-бросок в полсотни километров, чтоб оторваться и запутать след.

       А потом наступило 12 мая — день, который стереть из памяти даже время не в силах. В ночном марше полки партизан повернули в район Дубковских гор. И в этих рядах было много новеньких, сбежавших от зверства немцев к партизанам, и самое главное — безоружных. Передние ряды наткнулись на заслон эсэсовцев. И все кинулись вдруг по крутому откосу в оказавшийся на пути глубокий котлован. Немцы открыли стрельбу сверху, а затем стали спускаться по откосу. Многие партизаны навсегда остались лежать в том котловане. И Сашка, мой братишка, и отец, Александр Кириллович.

       Нас прорвалось только семеро: трое мужчин и четыре женщины. Автомат только у двоих. Анатолия Леонидовича Васильева — заместителя командира подпольного центра — ранило. Начался дождь. Укрывшись одной плащ-палаткой, продрогшие, мы ждали ночи. Потом шли, избегая открытых мест, потом напоролись на засаду. Вышли к деревне. Место открытое, не обойти незамеченными. Надо было уходить, но сил уже не было, к тому же раненый еле двигался. Начинался рассвет, мы залегли в кустах. Утром, когда мы еще спали, нас нашли немцы. Отступать было некуда. Только вперед. Нас осталось трое. Мы перебрались через болото, и в зарослях нашли яму, вырытую, скорее всего, деревенскими ребятишками. Немцы стреляли, но в болото не сунулись…

       Много дней проскитавшись по лесу, по хуторам, мы вышли к деревне, где стоял штаб третьей партизанской бригады. Анатолия Леонидовича Васильева оставили работать в политотделе бригады, здесь же осталась и я.

       Позже мне рассказали , что видели там Сашу с простреленной головой и пистолетом в руке. Похоже, что сам застрелился. В свои шестнадцать лет он бредил Чапаевым и сдаться живым не мог. При нечастых встречах в отряде, где каждый был занят своим делом, он все клянчил у меня пистолет — маленький, легкий, почти игрушечный, кем-то подаренный. Мы каждый раз ссорились из-за этого пистолета. Как погиб отец, я так и не узнала.

       Вскоре по рации был получен приказ о расформировании подпольного центра. Нас с Васильевым направили в политотдел бригады. Эта бригада считалась грозой немцев. Командовал ею легендарный Александр Викторович Герман. В какую бы ситуацию мы не попали, он всегда находил выход из положения.

       Дождались мы и того дня, когда принесли долгожданную новость о том, что кольцо блокады Ленинграда прорвано. Но обстановка под Ленинградом оставалась еще напряженной.

       В конце февраля 1944-го нас расформировывали под Гатчиной. Здесь мы получили удостоверения об участии в партизанском движении. Вместе с ним нам вручили медали «Партизану Отечественной войны» и «За оборону Ленинграда». Каждого из нас, партизан, определили: кого - на фронт, кого - на «гражданку».

       Я получила направление в Шлиссельбург. Нас ждал Ленинград. Только тот, кто пережил два с лишним года на оккупированной территории в этом аду, может понять, с каким чувством мы вступали в дорогой для всех город. После того, что мы видели на пути: вместо деревень - печные трубы, ни одного целого здания, немного лучше выглядели города Луга, Гатчина. Ленинград стоял!

       В начале 50-х я вышла замуж и приехала с мужем в Ардатов, на его родину. В память о своей семье оставила свою девичью фамилию. Да бабушку свою, бездомную и одинокую, не дождавшуюся с войны обоих сыновей, забрала сюда, где у меня появился дом.

       В отпуск непременно ездила в Ленинград, встречались все вместе, оставшиеся в живых вспоминали. И на Псковщину ездила, на могилу матери. Ее и еще тех двоих, расстрелянных, перезахоронили потом у здания сельсовета. На перекрестке трех дорог стоит им памятник.

       И каждый раз в нечастые приезды на родную сторону из глубин памяти вырывается день давнего двенадцатого мая, когда фашисты спускались по крутому откосу в котлован, где метались безоружные, обезумевшие люди и вода кипела от снарядов. Нет, жить я там после войны была больше не в силах. Слишком много пережито, слишком много воспоминаний…

       Недалеко от города Луга, возле шоссе, на высоком бугре на пьедестале высится фигура девушки-партизанки. В одной руке - автомат, в другой - знамя. Внизу крупными буквами: «Вам, бесстрашные партизаны и партизанки, грудью преградившим дорогу на Ленинград, от благодарных потомков». Для ленинградских партизан памятник у Луги - святое место".

 

         Декабрь 2009 года

 

         В подготовке текста воспоминаний оказал помощь студент 2 курса специальности психология Историко–социологического института МГУ им. Н.П. Огарёва Тётина Татьяна Сергеевна.