"Я, Любаев Павел Кириллович, родился 24 декабря 1919 года в с. Пикшень Большеболдинского района ныне Нижегородской области. В 1935 г. окончил Пикшеньскую 7-летнюю школу, в 1938 г. окончил Мордовский рабфак. Потом работал в редакции газеты «Ленинэнь киява» («По Ленинскому пути»).

         О начале войны узнал 22 июня 1941 г. в г. Саранске. Находился дома, пришел знакомый писатель Е.И. Пятаев и сообщил о нападении немцев.

         В Красную Армию был призван осенью 1941 г., прибыл в пункт формирования соединения в г. Саранске. Затем был отправлен в г. Муром, рядовым 362-го запасного стрелкового полка. В октябре 1942 г. был отправлен на фронт в составе 112 гвардейского стрелкового полка 39-й гвардейской стрелковой дивизии (командир генерал Гурьев) 62-й армии (командующий генерал Чуйков) Сталинградского фронта.

Боевой путь проходил через: ст. Навашино Горьковской области, г. Муром (осень 1941), г. Сталинград (октябрь 1942).

         Военные боевые действия (Военную службу) закончил в г. Муроме, в апреле 1946 г. в составе 362-го запасного стрелкового полка. На должности оперуполномоченного контрразведки. В звании лейтенанта. Под командованием начальника контрразведки 33-й запасной стрелковой Муромской дивизии полковника Кузнецова.

         Ранения, болезни: Брюшной тиф с 7 ноября 1942 г. Лечение проходил в Саратовском госпитале с ноября 1942 по март 1943.

         Возвращался с войны: Муром, Саранск.

         Демобилизовался: По приказу, в апреле 1946 г., прибыл в Мордовскую АССР, трудоустроен в МВД.

         Награжден  Орден Отечественной войны II-й степени. №3336767. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 11 марта 1985 г. Вручил Министр внутренних дел МАССР в 1985 г. в Саранске. За участие в войне.

Медаль «За боевые заслуги». №534769. 4 сентября 1954 г. Вручил Председатель Президиума Верховного Совета МАССР Николаев в 1954 г. в Саранске.

Медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-45 гг.» От 9 мая 1945 г. Вручена в январе 1946 г. в г. Муроме.

Медаль Жукова. №0776209. От 19 февраля 1991 г. Вручена в Саранске, в военкомате.

Знак «Фронтовик 1941-45 гг.» 9 мая 2000 г., памятный знак «60 лет победы в Сталинградской битве» 2003 г.

         В войне погибли родственники: старший брат Александр Кириллович погиб в августе 1942 г. в Калужской области в звании ефрейтора.

         Остались живы: старший брат Никифор Кириллович - рядовой; награжден орденом Отечественной войны I-й степени. Средний брат Фрол Кириллович - младший лейтенант; награжден медалями «За боевые заслуги», «За победу в Великой Отечественной войне».

 

         Мои публикации:

 

На мордовском-эрзя языке

 

1. Мирэнть кис: Стихть. – Саранск: Морд. кн. изд-вась, 1950. – 47 с.

2. Ялгань вал: Стихть. – Саранск: Морд. кн. изд-вась, 1958. – 64 с.

3. Пичень гайть: Стихть. – Саранск: Морд. кн. изд-вась, 1967. – 71 с.

4. Робочей-революционер: Очерк: [О Баклайкине М. П.] // Сятко. – 1967. - № 6. – С. 47-49.

5. Валдо ведьбайге: Стихть. – Саранск: Морд. кн. изд-вась, 1972. – 71 с.

6. Кода эрзякс сермадынек «Кобзаренть» // Сятко. – 1974. – № 5. – С. 35-38.

7. Седей: Евтнема // Сятко. – 1975. – № 1. – С. 48-52;

8. Кемечи: Евтнема // Эрзянь правда. – 1975. – 22, 25 нояб.

9. Толбандянь сяткт: Стихть, балладат ды поэма / Икельце валось Г. Горбуновонь. – Саранск: Морд. кн. изд-вась, 1979. – 143 с.

10. Лездамс од талантнэнень: Очерк: // Эрзянь правда. – 1980. – 9 авг.

11. Васенце герой: [И. Пожарский] Очерк: // Сятко. – 1985. – № 5. – С. 65-66.

12. Эри лецтнемасо: [О журналисте П. Батаеве] Очерк: // Эрзянь правда. – 1987. – 17 сент.

13. Маней васолкст: Одтнэнь творчестваст. Очерк: // Эрзянь правда. – 1988. – 30 янв.

14. А мадиця теште [Об И. Пожарском] Очерк: // Эрзянь правда. – 1990. – 6 нояб.

15. Равонь ведь: И. Ф. Цыгановонь лецтнема // Эрзянь правда. – 1990. – 30 июня.

16. Кемема: Стихотвореният ды балладат. – Саранск: Морд. кн. изд-вась, 1990. – 88 с.

17. Стака ёмавкс: Д. Т. Надькинэнь лецтнемга: Стихть // Эрзяынь правда. – 1992. – 1 авг.

18. Шумбрат, художник! Азкс Владимир Карасевонь колга: Очерк // Мокшень правда. – 1992. – 12 нояб. На мокша-мордовском яз.

19. Тиринсенть – эрьва кудос: очерк // Эрзянь правда. – 1993. – 13 нояб.

20. Васенце теште: Документально-художественной повесть. – Саранск: Морд. кн. изд-вась, 1994. – 80 с.

21. Сюкпря: Стихть. Вступит. статьясь А. Доронинэнь. – Саранск: Морд. кн. изд-вась, 2000. – 76 с.

22. Кочказь произведеният: стихт, повесть, ёвтнемат, ледстнемат. – Саранск: Мордов. кн. изд-во, 2009. – 272 с.

 

На русском языке

 

23. Голос сердца: Стихи / Пер. с мордов.-эрзя В. Юшкин. – Саранск: Мордов. кн. изд-во, 1961. – 79 с.

24. Сквозь свинцовые вихри: Стихи / Пер. с мордов.-эрзя И. Пиняев. – Саранск: Мордов. кн. изд-во, 1969. – 59 с.

25. Красота человека: Стихи / Любаев П., Трошкин М., Чигодайкин И.; Пер. с мордов. – Саранск, 1974. – С. 5-53.

Зерна радости: Стихи, поэмы / Пер. с мордов.-эрзя. – Саранск: Мордов. кн. изд-во, 1984. – 71 с.

26. Песни с берегов Суры и Мокши: Стихотворения и поэмы / П. Любаев, И. Калинкин, И. Носиков. Пер. с мордов. А. Дубаева и др. – М., 1988. – С. 4-58.

27. Вел в атаку комиссар: К 85-летию со дна рождения И. Пожарского // Сов. Мордовия. – 1990. – 26 окт.

28. Поясок. – Челябинск: Библиотечка «Лилии», 2001. – 61 с.

 

         Неопубликованные произведения: стихотворения в объеме в 500 строк, почти готовы к публикации, намерений и планов по поводу их публикации нет.

 

Литература о жизни и творчестве

 

1. Малькин А. Павел Любаев // Мокша. – 1969. – № 6. – С. 68-69. На мокша-мордовском яз.

2. Моро А. Ялгадо вал // Эрзянь правда. – 1969. – 23 дек. На эрзя-мордовском яз.

3. Поэтти Любаевонди – 50 киза // Мокшень правда. – 1969. – 25 дек. На мокша-мордовском яз.

4. Павел Кириллович Любаев // Произведения мордовских писателей. Поэзия. – Саранск, 1975. – С. 134.

5. Любаев Павел Кириллович // Писатели Мордвоии: Рекл. справочник. – Саранск, 1979. – С. 36.

6. Павел Любаевнень – 60 иеть // Эрзянь правда. – 1979. – 22 дек.; Сов. Мордовия. – 1979. – 23 дек. На эрзя-мордовском яз.

7. Мартынов А. Поэтической сяткт: Ялгань вал // Эрзянь правда. – 1979. – 30 авг. На эрзя-мордовском яз.

8. Республикать эрек цёфксоц // Мокшень правда. – 1979. – 22 дек. На мокша-мордовском яз.

9. Эрзянь поэт ялганьке: П.К. Любаевнень 60 кизонзонды // Мокша. – 1979. – № 6. – С. 65. На мокша-мордовском яз.

10. Горбунов Г. 40 иеть – поэтэнь стройсэ. П.К. Любаевень творчествадо // Сятко. – 1980. – № 4. – С. 68-73. На эрзя-мордовском яз.

11. Любаев Павел Кириллович // Антология мордовской поэзии. – Саранск, 1987. – С. 463-464.

12. Бардин П. Толсо эждязь поэзия // Сятко. – 1988. – № 4. – С. 68-72. На эрзя-мордовском яз.

13. Ванькс оймесэ, пси седейсэ: Эрзянь писателентень П. К. Любаевнень 70 иеть // Эрзянь правда. – 1989. – 23 дек.; Сятко. – 1989. – № 6. – С. 61; Сов. Мордовия. – 1989. – 24 дек. На эрзя-мордовском яз.

14. Эрзянь поэтти П.К. Любаевонди Ванды топоди 70 киза // Мокшень правда. – 1989. – 23 дек. На эрзя-мордовском яз.

15. Доронин А. Ойме валдонь явшиця // Эрзянь правда. – 1993. – 13 мая. На эрзя-мордовском яз.

16. Штрихи к портрету // Современная мордовская литература 60-80-е годы. – Саранск, 1993. – Ч. II. – С. 77-82.

17. Эрь строчкасонза эряфонь видешись // Мокшень правда. – 1993. – 13 февр. На мокша-мордовском яз.

18. Голос сердца: Павлу Любаеву – 75 лет // Изв. Мордовии. – 1994. – 24 дек.

19. Доронин А. Ойме валдонь явшиця // Доронин А. Кинть ютасы молицясь. – Саранск, 1994. – С. 80-92. На эрзя-мордовском яз.

20. Зиновьев Н. Валдо мелень казиця // Эрзянь правда. – 1994. – 5 февр. На эрзя-мордовском яз.

21. Павел Кириллович Любаев: Шачема шистонза 75 кизонь топодемати // Мокша. – 1994. – № 12. – С. 54-55. На мокша-мордовском яз.

22. Павел Кириллович Любаев // Ваймонь лихтибрят: Мокшень и Якстерь тяштенять книгасна. – Саранск, 1994. – С. 119. На мокша-мордовском яз.

23. Оймезэ – ванькс лисьмапря // Эрзянь правда. – 1994. – 24 дек. На эрзя-мордовском яз.

24. Сурать и Мокшеть морайсна // Мокшень правда. – 1994. – 24 дек. На мокша-мордовском яз.

25. Зиновьев Н. «Болдина маласо – чачома велем»: П. К. Любаевень чачома чистэ 76 иетненень // Эрзянь правда. – 1995. – 23 дек. На эрзя-мордовском яз.

26. Бакланова М., Чеглакова С. «Стихами его сердце говорит» // Изв. Мордовии. – 1996. – 26 июля.

27. Зиновьев Н. Толсо эждязь стихть // Зиновьев Н. Валдо тештень пусмо. – Саранск, 1996. – С. 80-91. На эрзя-мордовском яз.

28. Доронина П. Поэтэнь а шожда Ки: Творческой портрет // Эрзянь правда. – 1997. – 24 мая. На эрзя-мордовском яз.

29. Девяткин С. Любаев Павел Кириллович // История Мордовии в лицах. – Саранск, 1997. – Сб. 2. – С. 304.

30. О присвоении почетного звания «Заслуженный писатель Мордовской АССР» Любаеву П.К.: Указ Президиума Верховного Совета Мордовской АССР // Сов. Мордовия. – 1980. – 6 янв.

31. Ишенин М. «Особый отдел» // Мой город. – 2003. – № 7. – 12 февр.

 

Библиография

 

1. Самородов К. Т. Мордовская литература и критика 1860-1963: Библиогр. указ. – Саранск, 1964. – С. 51-52.

2. Писатели советской Мордовии: Библиогр. справ. 2-е изд., испр. и доп. – Саранск, 1970. – С. 125-128.

3. Время и события. 1989.: Библиогр. указ. – Саранск, 1988. – С. 58-59.

4. Писатели Мордовии: Библиогр. справ. – Саранск, 2001. – С. 315-319.

 

ВОСПОМИНАНИЯ

 

В СТАЛИНГРАДСКОМ АДУ

 

Расстрел

 

Призвали меня в августе 1941 года и направили на станцию Навашино Горьковской области в 33-ю запасную стрелковую дивизию. Главное, что запомнилось о том времени - отвратительное питание. Вскипятит повар котел воды, бухнет туда черпак муки из рыбьих костей, размешает, и кушать подано. Стыдоба - солдаты по полям щавель собирали, чтобы совсем с голодухи не загнуться. Некоторые, не выдержав, решались на дезертирство. Кому-то удавалось добраться до дома, но уже через пару дней беглецов находили и возвращали в часть. Как-то раз батальон, в котором я служил, построили на плацу, вывели перед строем парня в гражданском и зачитали приговор к высшей мере. Парень, похоже, просто не успел до конца осознать, что идут последние минуты его жизни. Зачитав приговор, осужденного поставили к кирпичной стене казармы, после чего вперед вышел какой-то старшина с петлицами НКВД и выстрелил парню в грудь из пистолета. Строй не распускали ещё несколько минут, чтобы до каждого дошло, чем кончаются попытки дезертирства.

 

Особый отдел

 

В декабре меня вызвали в особый отдел полка, к капитану Мячину, тот сказал:

- Поедете в Москву. Там, на улице Кропоткина явитесь в школу  Управления контрразведки «Смерш» Московского военного округа».

Так я стал учиться на контрразведчика. Учебных дисциплин было много, но главный упор делался на психологию: как вербовать осведомителей и агентуру, как вести допрос подозреваемых. Кроме этого, изучали «маленькие хитрости» контрразведки. К примеру, красноармейские книжки, которыми немцы снабжали своих агентов, ничем не отличались от настоящих, кроме одной маленькой детали - металлических скрепок. У настоящих книжек, особенно если они не один месяц пролежали на складе или в пропотевшем кармане гимнастерки, скрепки начинали ржаветь, а у немецких скрепки были из нержавеющей стали.

Несмотря на то, что время обучения на курсах контрразведчиков было сокращено до минимума, курсантам преподавали даже такую экзотическую дисциплину, как «История военной разведки». Так сказать, от Александра Македонского до наших дней, в порядке ознакомления.

Из боевой подготовки запомнилось только обращение с трофейным оружием. Учили разбирать и собирать пистолеты системы Вальтер и Парабеллум, стрелять из них при различном освещении.

Через четыре месяца я вернулся в свою часть младшим лейтенантом, оперуполномоченным особого отдела контрразведки «Смерш».

 

Вербовка

 

Даже далеко от передовой в особом отделе работы хватало. В военной жизни, как известно, мелочей нет. И главное тут - иметь как можно более полную информацию обо всем происходящем в подразделении. Естественно, сам за всем не уследишь, но на то и существует агентура. Выбрав из общего числа солдат наиболее благонадежных, с «чистыми» анкетами, я начал поочередно вызывать их к себе. Ну а дальше, как на курсах учили. Начинал издалека, постепенно подбираясь к сути. Главное тут — доверительность в отношениях и собственная убежденность в правоте.

- Как дома, что пишут? Да, сейчас всем нелегко. Обстановка на фронте сами знаете какая. Нужна максимальная бдительность, иначе нам войну не выиграть. Вот поэтому я вас и вызвал, чтобы вы мне помогли. К примеру, недавно один солдат из нашей части украл из оружейной комнаты два пистолета и кому-то их продал. Его, конечно, задержали, и за хищение оружия он свое получит, но где это оружие сейчас гуляет? Может, из него нам в спину стрелять будут?..

Одним словом, если заметите в своем взводе что неладное, сразу же сообщайте мне. Если кто-нибудь других на дезертирство подбивать будет, или ещё на какое-нибудь преступление. И поймите, боеготовность нашей армии зависит от каждого солдата, в том числе и от вас лично. Идите, но о нашем разговоре никому.

Конечно, быть осведомителями не все соглашались. Некоторые сразу же отказывались:

- Я крестьянин, я этому делу не обучен. Не буду ни на кого доносить. Другие для виду соглашались, но толку от них не было. Встретишь такого недели через две.

         - Как обстановка во взводе? Всё ли в порядке, нет ли нарушений?

         - Всё хорошо, товарищ младший лейтенант. Ничего такого не заметил.

 

«Ненавижу»

 

Но без осведомителей никак нельзя. Однажды утром батальон подняли по тревоге, а ночью какой-то дурак все ботинки в казарме перепутал. А может и не дурак, а сознательный вредитель. У кого по номерам 42-ой размер стоял, он 38-ой подсунул, и наоборот. Крики, гам, толкотня... Пока разобрались и построились, полчаса прошло. Хорошо хоть тревога оказалась учебной.

Начал расследование, вышел через осведомителей на того «шалуна». Молодой парень, только что призванный, из крестьянской семьи. Зачем же ему это понадобилось? Вызвал к себе.

- Вы понимаете, что наделали? Из-за вас полк на целых полчаса опоздал подняться по тревоге. А если бы в бой надо было идти, что бы тогда получилось из-за вас?

- Ненавижу ваши армейские порядки! Ненавижу, как нас гоняют целыми днями! Если уж гонят нас на убой, пусть, хоть перед смертью не мучают! Со злости я это сделал, просто со злости.

- Со злости, значит? Ты думаешь, мне армейские порядки сильно нравятся? Мы здесь все мобилизованные. Кому армия - малина? Всем тяжело. А Родину-то защищать надо. Врага надо ненавидеть, а не армейские порядки.

Одним словом, передал дело в трибунал, и получил тот парень 10 лет. Если бы к тому времени знаменитый приказ №227 не вышел, который «Ни шагу назад!», то отправили бы его в лагерь. А так заменили срок отправкой в штрафную роту. Жестоко? Конечно, жестоко. А если он из-за своей ненависти командира полка застрелит, или склад боеприпасов подожжет?

Кстати, особый отдел был обязан наблюдать не только за рядовыми. Несколько раз мне приходилось разбирать жалобы солдат на особо жестоких офицеров. Были такие: невзлюбит какого-нибудь солдата, и начинает измываться. То по грязи ползать заставит, то по снегу в трескучий мороз. Если такое дело без внимания оставить, то закончиться может чем угодно. От   самоубийства до дезертирства. А то и пристрелить того командира могут.

Снова расследование, снова опрос осведомителей и задержанных. Двух офицеров по моему рапорту трибунал разжаловал в рядовые с последующей отправкой на фронт. За неуставные отношения, как бы сейчас сказали.

 

Апокалипсис на Волге

 

В октябре 42-го я был послан сопровождать на фронт маршевый эшелон Муромского запасного полка. Увидел Сталинград и ужаснулся. Армейская колонна, в которой я шел, выходила из леса и трехкилометровой серо-зеленой лентой тянулась к берегу Волги. От города, стоявшего на крутом западном берегу, к этому времени остались лишь развалины, над которыми до самого неба поднималось кроваво-красное зарево. Отражаясь в волжской воде, это зарево превращалось в огромный круг багрового пламени, напоминавший жерло гигантской печи. Далекие разрывы бомб и снарядов сливались в протяжный гул, похожий на истошное гудение огня в кузнечном горне.

В памяти всплыло далекое детство и рассказы бабушки о библейском «светопреставлении» - конце света. Что-то о том, как протрубит ангел и полнеба окрасится кровью. Точь-в-точь, как я это тогда увидел. Дополняя картину Страшного суда, в этот огонь с восточного берега тянулись бесконечные точки понтонов, барж, катеров и плотов. И потом исчезали... Подумалось, что скоро и я вместе с другими буду брошен в эту страшную огнедышащую печь...

От мрачных мыслей меня оторвала погрузка на баржу. В полном молчании, прерываемом лишь частым нервным дыханием да бренчанием котелков, солдаты с серыми от недобрых предчувствий лицами скучились внутри стальной коробки. Я остался у люка. Вот натянулся стальной трос и бронированный катер потащил баржу через кипящую от снарядных разрывов Волгу.

Леденящий ужас. Страшно. В метрах ста левее увидел прямое попадание в большой плот. Фонтан воды взлетел, кажется, до самого неба. Во все стороны полетели обломки бревен, куски человеческих тел. Через несколько секунд снаряд развалил на части идущий впереди катер, и нашу баржу начало сносить течением. Потом попало и в нее...

 

«Если выживешь, отправим обратно»

 

Очнулся я уже в воде, среди десятков других барахтающихся тел. Хорошо хоть плавать умел, да и до берега оставалось всего метров тридцать. Добрался до берега. Пилотка где-то в Волге осталась, с гимнастерки вода ручьями, в сапогах тоже хлюпает, но отжиматься некогда.

Спросил у какого-то офицера, где тут особый отдел. Тот махнул рукой в сторону Банного оврага.

Тут необходимо небольшое пояснение. В запасном полку я служил в особом отделе и должен был лишь довезти до Волги маршевый эшелон, следя, чтобы солдаты в пути не разбежались. Прибыл, доложил о прибытии какому-то усатому капитану, попросил отметить командировку, чтобы ехать обратно в Муром, но услышал:

- Мы решили оставить вас у себя. Работать некому, некомплект страшный. Приходят люди, и как в мясорубку... Да ты не волнуйся, скоро пополнение должно подойти. Если живой останешься, отправим обратно. А пока направляйся-ка в 112-й полк, там всего один старший «опер» остался.

Склоны Банного оврага были изрыты бесчисленными блиндажами. В одном из них я и нашел своего коллегу - подтянутого старшего лейтенанта со скуластым башкирским лицом. После знакомства тот показал на топчан, где лежала груда какой-то одежды:

- Снимай свою шинель, надень ватник и пилотку какую-нибудь найди. Главное, чтобы никто в тебе офицера не признал. Не любят здесь нашего брата. Подстрелить могут. И наши, и немцы. Вот, посмотри.

Взяв протянутую мне немецкую листовку, я увидел на ней фотографию лица измученного человека в гимнастерке с офицерскими петлицами. Под ней подпись: «Солдаты Красной армии, убивайте своих «особистов»! Они хуже коммунистов и комиссаров!»

 

Диверсанты

 

Так я, сопровождавший маршевый эшелон в Сталинград, чтобы сдать там списки на свою агентуру, был вынужден задержаться в воюющем городе почти на месяц. Уже после войны в Генштабе подсчитали среднюю продолжительность жизни солдат во время боёв в Сталинграде: рядовой – один день, командир взвода – три дня, командир роты – пять, командир батальона – одиннадцать, командир полка – двадцать. Здесь были уже другие люди, другие законы и другие преступления.

А за несколько дней до этого, около станции Джаныбек к роте пристала группа красноармейцев. Обмундированные, с оружием. Кто, откуда - ни слова. Я подошел к начальнику эшелона капитану Жукову.

- Не принимайте их. Мы же не знаем, что за люди?

- Да брось ты, лейтенант. Какие могут быть люди? В огне, как солома, всё сгорит. Даже если они немцами засланные, так уже через день их половины в живых не будет, ничего сделать не успеют.

Уже в Сталинграде я понял, что подозревал тех солдат не зря. Сразу же участились случаи дезертирства. Конечно, и до этого бежали, а тут прямо волной. Задержали на берегу несколько человек, и все показали на одного из тех прибывших к роте солдат. И в тот же день ко мне в блиндаж тайком наведался один из осведомителей и рассказал, что накануне ночью к нему подошел тот солдат и завел разговор о бессмысленности сопротивления немцам, о том, что скоро советская власть кончится, и надо думать о том, как спасти свою жизнь. Потом начал уговаривать бежать на восточный берег.

Я доложил об этом старшему оперу - башкиру по имени Ахмед (фамилия его, к сожалению, забылась) и мы решили не упустить такой шанс.

Сказали своему агенту, чтобы тот согласился на дезертирство, а в пути постарался выяснить имена и фамилии всех тех, с кем он будет бежать, а также их адреса. Мало ли, может их не только к дезертирству склоняли, а и ещё к чему-нибудь.

Через два дня солдат вернулся. Рассказал, что той ночью они на лодке переправились через Волгу, а потом «вербовщик» повел солдат по степи, пока они не дошли до хутора Владимировский. Зайдя в один дом, тот пошептался с хозяевами, и вскоре на столе появились караваи белого хлеба и большие крынки с молоком. Наевшись, дезертиры завалились спать. Агент тоже притворился спящим, чтобы ночью, когда все уснут, вернуться обратно в часть с собранными сведениями. Ближе к полуночи он услышал, как в сенях кто-то вполголоса несколько раз повторил одну и ту же фразу, как будто докладывал: «На станцию прибыло два эшелона с живой силой. Повторяю, на станцию прибыло два эшелона с живой силой».

Услышав это, я вспомнил, как эшелон, в котором мы ехали к фронту, на станции Джаныбек попал под бомбежку. Сразу же после остановки, как будто немцы точно знали время его прибытия. Так, значит, оно-то и было.

 

Трофеи или мародерство

 

Ещё одно военное преступление, которое требовалось немедленно пресекать, строго наказывая военных - мародерство, то есть обшаривание трупов. Без разницы - своих или немцев. Вот тут действительно приходилось разбираться, чтобы ненароком отдать под суд невиновного.

Дело в том, что наши солдаты использовали нейтральную полосу, где лежали тела убитых, как бесплатный магазин, где (хоть и, рискуя получить пулю) можно было достать любую нужную вещь. А нужно было много. К примеру, пробьет осколок фляжку или котелок, а как их на передовой починишь. А тут, в нескольких десятках метров куча дохлых фрицев. У одного из них наверняка и котелок целый и фляжка не пустая.

Кстати, насчет шнапса разговор особый. На фронте он был единственной твердой валютой, за которую можно было выменять практически всё: от новенького трофейного «Вальтера» до ящика гранат. Также считалось нормальным, если солдат забирал у убитых оружие, боеприпасы и предметы амуниции - планшеты ремни, портупеи и ранцы. Так сказать, всё, что нужно для войны - трофеи, а не мародерство. Мне, к примеру, солдаты подарили немецкий автомат, который из-за формы на фронте называли «собачья ножка».

Другое дело, когда солдаты снимали с убитых золотые кольца и часы, вытаскивали из карманов деньги и серебряные портсигары. Несколько раз мне приходилось вытряхивать из мешков мародеров десятки зажигалок и пачки советских червонцев. При этом задержанные стояли рядом и наивно хлопая глазами, говорили: «Скоро война кончится, домой отпустят, вот тут деньги-то и пригодятся. Убитым-то они все равно ни к чему». Ни один из них не допускал и мысли о том, что возможно завтра и его может достать пуля, и уже кто-то другой будет обшаривать его карманы в поисках ценностей.

 

Сила духа

 

         Помню одну из первых, после моего прибытия, немецких атак. 23 октября 1942 года немцы с засученными рукавами и с дикими криками «русс, сдавайс», «Вольга буль, буль», бросились в атаку на наши позиции. В этот момент было много бойцов убито, а некоторые, струсив, добровольно перешли на сторону немцев.

Враг стремился любой ценой обескровить наши ряды, уменьшить число наших бойцов, не только силой оружия, но пленением и заманиванием на свою сторону. Немцы бросали большое количество листовок, в которых говорилось, что силы советской армии иссякли. Призывали активно переходить на их сторону, хвалились, что у них хорошие пищевые пайки для военнопленных. Указывали, каким путем переходить на их сторону. Советовали рано утром приползти к их позициям и крикнуть: «Штык в землю, Сталин капут!». Они засылали также на нашу сторону пленных советских бойцов, завербованных ими, и давали задание агитировать советских бойцов переходить к немцам или склонять их к дезертирству, бегству на левый берег Волги. Уверяли, что от английских и американских союзников наша армия ничего не получит, на помощь рассчитывать нечего. Таким образом, война шла не только с применением огнестрельного оружия, но и с использованием агентуры. Поэтому в это время работу особого отдела требовалось усилить. Кроме психических атак, немцы вели массированную авиабомбежку. Участвовало большое количество вражеских самолетов. От разрыва бомб, казалось, земля кипит.

Во время налетов наши бойцы прятались в подземных очистных    сооружениях, укреплениях, городских и заводских коллекторах. Им было приказано подходить к немецким окопам и группами по 10-12 человек прыгать в немецкие окопы и завязывать рукопашные бои. Это несколько уменьшало пыл  немецких оккупантов, так как им становилось ясно, что сильное бомбометание поразит не только советских бойцов, но и своих.

Возникали и другие ситуации. Случалось, что немецкие солдаты приходили в наши окопы за лопатами. Был один подобный случай и с нашей стороны. Мы вызвали этого бойца в особый отдел и предупредили, чтобы он не повторял больше этого, так как это, скорее, похоже на братание.

Во время сильной бомбежки многих бойцов заваливало в окопах и траншеях. Так и случилось с моим связным бойцом Виктором Беляевым.

Старший опер, мой начальник приказал мне пройти в 3-й батальон и разобраться с чрезвычайным происшествием. Там, якобы, стреляли друг в друга командир и комиссар батальона. Спор, якобы, возник из-за смены позиции, которая должна была расположиться на 50 метров ближе к Волге. Такому мнению командира воспротивился комиссар.

Мой начальник прикрепил ко мне в качестве связного бойца Беляева, так как тот хорошо знал место расположения 3-го батальона.

Мы с Беляевым двигались перебежками по траншее в сторону третьего батальона. В это время в нашу сторону летели с душераздирающим звуком пули, а затем пустая бочка, рельсы и доски. Самолет сбросил на нас две бомбы. Я увидел, что шедший впереди меня Витя Беляев был завален, но откопать я его не мог: у меня не было, ни лопаты, ни времени.

Я вышел из траншеи, прополз метров 100, а затем опять спустился в траншею. Мне ничего не оставалось делать, как продвигаться вперед и искать самому 3-й батальон. Навстречу мне попались два бойца, от которых я узнал, как найти 3-й батальон. Как только я очутился месте, разыскал комбата и комиссара. Доложил суть дела и попросил послать 2-х бойцов с лопатами, чтобы откопать Беляева. К моему приходу ссора между комбатом и комиссаром улеглась. Мне не пришлось их расспрашивать. К моему уходу вернулись два бойца и доложили, что разбросали всю землю, но Витю Беляева не нашли.

Я посоветовал написать  родителям Виктора Беляева письмо и сообщить о гибели сына. Далее все получилось, как в сказке. После войны, будучи в командировке в г. Рыбинске, где жили родители Беляева, я пришел к месту их жительства, чтобы рассказать о том, как погиб их сын... Когда на мой стук отворилась дверь дома, я буквально чуть с ног не свалился: на пороге стоял «погибший» Виктор Беляев, живой! Мы крепко обнялись, расцеловались и заплакали. Он стал инвалидом, потерял левую ногу. На тот миг мы были безумно счастливы, что живы и вновь увиделись. Оказалось, что первая из 2-х упавших и разорвавшихся бомб одна его засыпала, а другая выбросила наружу контуженным, но живым. Неподалеку оказались два санинструктора,   которые видели эту трагедию, и оказали Беляеву медицинскую помощь, положили его на носилки и доставили в медсанбат. После медсанбата Виктор Беляев попал в госпиталь в г. Горький, где ему ампутировали левую ногу. После военной комиссии его признали инвалидом и непригодным к военной службе. Затем он поступил учиться в Московский университет. Вот такой фантастический сюжет!

В конце октября 1942 года нам в Сталинграде стало ещё страшнее и тяжелее. Сплошной ужас: грохот канонады, не смолкающий ни днем, ни ночью, взрывы, стоны, кровь, крики... От бомб, разрывов снарядов и мин, резких возгласов, команд, стонов умирающих и тихой мольбы раненых об оказании медицинской помощи щемило сердце. Нам казалось, что мы попали в самый ад!

Однако расслабляться было нельзя. У нас в блиндаже продолжалась работа особого отдела. Допрашивали перебежчиков на сторону врага, самострелов, мародеров, дезертиров. Уголовные дела были краткими, и в тот же день передавались в трибунал.

 

Погребенные заживо

 

В Сталинграде я пробыл немногим меньше месяца, но в памяти от того времени остались какие-то короткие отрывки. Может быть оттого, что постоянно невыносимо хотелось спать. А как заснешь, если в светлое время суток город бомбили и обстреливали непрерывно! Бывало, в день по девяносто налетов: одни бомбардировщики улетят, другие им на смену. Так бомбили, что воздух с землей перемешивался. И качает тебя в траншее, как ребенка в люльке, а сверху сыплется дождь из осколков кирпича и стали.

Больше всего я боялся, что одним из таких разрывов меня похоронит заживо. Так и вышло, когда в наш блиндаж с берега привели четверых дезертиров. Только начали их допрашивать, как земля со страшным грохотом содрогнулась, и блиндаж погрузился в кромешную тьму. Отыскав на ощупь гильзу-коптилку, я зажег коптящий фитиль и увидел, что выход из землянки засыпан толщей земли. Чтобы не расходовать оставшийся воздух, коптилку погасили и в полной темноте попробовали прокопать руками проход, но толща земли не поддавалась, вырытые ямки мгновенно заплывали. Потом навалилось беспамятство. Уже потерявших сознание, нас откопали лишь через два часа.

 

Вода-жизнь, вода-смерть

 

Если наши солдаты больше всего страдали от обстрелов и бомбежек, то немцев до безумия доводила жажда. Несколько раз я видел, как после очередного артобстрела из траншей вылезали немецкие солдаты. Забросив оружие за спину, держа в обеих руках по котелку, они без единого выстрела бежали к Волге...

Наши их не щадили: редкий счастливчик успевал добежать живым до берега. Напившись перед смертью, они гибли уже на обратном пути.

Но та же волжская вода, в которой вот уже три месяца плавали раздувшиеся трупы лошадей и людей, несла смерть. Медленную, но почти неотвратимую. От брюшного тифа в Сталинграде гибли тысячами. Свалил он и меня. Последнее, что я запомнил - штурм завода «Красный Октябрь». Вслед за волной наступающих я вошел в отвоеванный цех и... очнулся лишь в середине декабря в Саратовском госпитале.

Дело было так. К празднику 7 ноября 1942 года наши бойцы горячо поклялись освободить от врага завод «Красный Октябрь». Вслед за наступающими, в каком то лихорадочном возбуждении я вошел в один из освобожденных от врага цехов, чтобы встретиться здесь с одним из своим агентов. Но в это время из завала поднялся немецкий солдат с автоматом «Шмайсер» в руках и направил его на меня. Однако не успел нажать на спуск автомата, а я даже не успел испугаться, когда ударил его в грудь штыком. Немецкий солдат осел на землю, а я возбуждено кинулся дальше к своей цели. В этом же цеху наши бойцы и нашли меня без сознания. Доставили в медсанбат, оттуда в госпиталь. Оказалось, что меня свалила не вражья пуля, а брюшной тиф.

После изнурительной болезни мне предоставили 2-х месячный отпуск с отправкой домой, ввиду моей крайней слабости. Я приехал к жене Нине Петровне, в село Кабаево Мордовской АССР. Жила она в условиях ужасающей нищеты и страшного голода. Ничего не было, лишь в ограниченном количестве хлеб с лебедой и соломой, и вместо выздоровления я заболел здесь дистрофией. Истощение организма было столь очевидным, что жена без труда поднимала меня, как ребенка, чтобы перенести на кровать.

Низкий поклон моей дорогой супруге! Это она выходила меня, помогла мне поверить, что жизнь удивительна и животворна. Я медленно пошел на  поправку.                                                                            

После более или менее относительного выздоровления я вернулся в часть. Из-за слабого состояния здоровья на фронт меня не послали. Но я продолжал службу, как этого требовало военное время.

 

Чистая совесть

 

За четыре года работы оперуполномоченным особого отдела я отправил в штрафные роты около двух десятков солдат. В основном за дезертирство. Но совесть моя чиста. Лишь в одном случае из десяти я передавал дело в трибунал, когда был уверен, что обвиняемый пошел на преступление не по глупости или неосторожности, а по заранее обдуманному плану. За пораженческие разговоры я не привлек к суду ни одного человека, хотя мог бы записать на свой счет ещё полсотни разработанных дел. Просто главным критерием для меня была именно совесть, а не буква закона.

Вернувшись после войны в Саранск, я пошел работать в милицию, и совершенно случайно узнал, что два моих сослуживца во время войны были исполнителями приговоров. Так вот один из них вскоре застрелился. От совести не уйдешь…"

 

В подготовке текста воспоминаний оказала помощь аспирант 2 года обучения, кафедры новейшей истории народов России Мордовского государственного университета – Абрамова Ольга Владимировна